Жара перестала быть наказанием. Она превратилась в простую инженерную задачу, растворившуюся в тихом, монотонном гуле хладагента.
Сатана откинулся на спину, вытягивая длинные пальцы с ухоженными, но словно бы обугленными по краям ногтями. На его рабочем столе больше не закипала сера — она теперь циркулировала по закрытым медным трубам, отдавая тепло на нужды центрального отопления нижних ярусов. Телефонная трубка в его руке казалась чужеродным предметом из другой, давно забытой эпохи, когда страдание еще имело вкус и запах, а не измерялось в киловатт-часах.
— Значит, кондиционеры… — В голосе на том конце провода не было гнева, лишь тяжелая, свинцовая усталость, в которой угадывалось мерное движение веков. — И эскалаторы.
— И очистители воздуха с запахом скошенной клеверной травы, — ответил Сатана, рассеянно наблюдая за тем, как застекленная кабина лифта плавно скользит вдоль базальтовой стены. — Разумеется, синтетическим. Натуральный раздражает слизистую тех, кто привык к запаху паленой плоти, но инженер быстро скорректировал формулу. Удивительный человек. Абсолютное отсутствие воображения, но феноменальное чувство эргономики.
Инженер, о котором шла речь, стоял неподалеку. Его шея была согнута под тем самым углом, под каким гнутся стебли сухостоя под осенним ветром — привычка человека, проведшего вечность за чертежной доской. Он не испытывал ни триумфа, ни страха. В его глазах, поблекших от неонового света, который он сам же и смонтировал вдоль туманных коридоров, читался лишь бесконечный поиск погрешностей. Для него ад не был местом искупления; он был плохо спроектированным пространством с высокой энтропией.
— Ты понимаешь, что он делает? — спросил Господь после паузы, в которой слышалось тихое шуршание звездных сфер. — Он не спасает души. Он лишает их смысла. Страдание без дискомфорта становится просто рутиной.
Сатана переложил трубку к другому уху и впервые за день улыбнулся — беззубой, пустой улыбкой человека, обнаружившего, что его главный враг совершил ошибку в расчетах.
— Разве не в этом суть? — тихо произнес он, глядя, как грешники в стерильно чистых холлах покорно ждут своей очереди на эскалатор, мягко пошатываясь в такт искусственному бризу. — Раньше они кричали, молились, проклинали небеса и тем самым сохранили в себе искру человеческого. Они верили, что их боль временна, потому что она была дикой. Теперь они просто стоят. Прохлада выстудила из них последнюю ярость.
Он сделал знак инженеру подойти ближе. Тот шагнул вперед беззвучно — на его новых туфлях была ортопедическая подошва, поглощающая шаги.
— Что дальше по плану, Марк? — спросил Сатана, не закрывая микрофон.
Инженер поправил очки без оправы, на стеклах которых отражался ровный, холодный свет энергосберегающих ламп.
— Автоматизированная система учета сожалений, — произнес он сухим, обесцвеченным голосом, в котором не осталось ни одной живой интонации. — Мы снизим время ожидания рефлексии на сорок процентов. Это оптимизирует трафик в третьем секторе.
В трубке наступила тишина. Такая абсолютная и плотная, какую не способна создать ни одна шумпоглощающая панель.
— Забери его обратно, — вдруг произнес Господь, и в его голосе впервые за всю историю мироздания проскользнула едва уловимая тень сомнения. — Он разрушает идею.
— О нет, — ответил Сатана, проводив взглядом инженера, который уже делал пометки в своем планшете, измеряя уровень влажности в Бездне. — Он остается здесь. Он делает мою работу гораздо чище, чем это когда-либо удавалось мне.
Из глубины трубки донесся короткий, сухой щелчок. Связь оборвалась, оставив после себя лишь ровный шипящий гул — стандартный белый шум, который Марк запрограммировал для маскировки акустических пустот.
Сатана медленно опустил тяжелую медно-цинковую трубку на подставку. Звук металлического касания потонул в звукопоглощающем ковролине, покрывавшем теперь мраморный пол его кабинета.
— Он положит трубку еще раз, — тихо проговорил Сатана, скорее сам себе, чем собеседнику. — Через сорок восемь часов. Когда поймет, что тишина Рая стала слишком звенящей на фоне нашего идеального микроклимата.
Марк не ответил. Он даже не поднял глаз от прозрачного планшета. Его пальцы, тонкие и сухие, словно выточенные из слоновой кости, скользили по гладкой поверхности, оставляя едва заметные матовые следы.
— Вы замедлили шаг на ноль-два процента, когда говорили про искру человеческого, — произнес инженер. Голос его звука не имел — это была чистая, лишенная эмоциональных вибраций передача данных. — Это неэффективно. Колебания в пульсе создают лишнее теплоизлучение. В масштабах этого кабинета — микроскопическая погрешность, но в масштабах Девятого круга — плюс полградуса Цельсия к полудню.
Сатана посмотрел на него с пристальным, почти научным любопытством. В этом человеке не было ни капли гордыни, которая обычно приводит грешников в эти чертоги. Не было пафоса падшего ангела, не было мучительного стыда. Марк был абсолютно стерилен.
— Ты никогда не задумывался, Марк, почему тебя отправили именно сюда? — Сатана поднялся из-за стола. Его тень, раньше метавшаяся по стенам в яростном плясе пламени, теперь лежала у его ног аккуратным, геометрически правильным овалом благодаря рассеянному светодиодному освещению. — Не за убийство. Не за предательство.
Марк на мгновение замер. Его указательный палец завис в миллиметре от экрана.
— Мой сердечный ритм остановился во сне, — ответил он безразлично. — Диагностика показала сбой в работе клапана. Конструктивный дефект, который я не успел устранить.
— Нет, — улыбнулся Сатана, подступая ближе. В воздухе между ними пахнуло не серой, а едва уловимым озоном от работающих ионизаторов. — Ты строил мосты, Марк. Мосты, по которым люди ездили на работу. Ты рассчитывал натяжение тросов, прочность бетона, аэродинамику. Ты делал их настолько идеальными, что люди перестали смотреть на реку. Они перестали замечать воду, закат, высоту. Ты убил в них страх падения, а вместе с ним — и восторг перед бездной. Ты превратил чудо в пролетное строение.
Марк поправил дужку очков. Металл тихо звякнул.
— Река создавала туман, который снижал видимость и провоцировал аварии. Я всего лишь спроектировал ветрозащитные экраны.
— Именно, — Сатана положил тяжелую ладонь на сухое плечо инженера. — Ты лишил их драмы. И теперь ты делаешь то же самое здесь.
Он подвел Марка к панорамному окну из двойного термостекла. Внизу, где раньше клокотали озера кипящей смолы, теперь раскинулся безупречный, бесконечный терминал. Поток душ, облаченных в одинаковые серые костюмы из вискозы, ровно и бесшумно двигался по многоуровневым траволаторам. Никто не плакал. Никто не заламывал рук.
В их глазах отпечатался тот самый ровный, матовый свет, который не оставляет теней. Они больше не были грешниками. Они стали пассажирами, чьи рейсы задерживаются на вечность, но в зале ожидания подают отличный эспрессо и работает бесплатный Wi-Fi.
— Смотри на них, Марк, — шепнул Сатана ему на ухо. — Это не ад. Это идеальное времяпрепровождение. И самое страшное в этом то, что они даже не хотят отсюда уйти.
Марк всмотрелся в шевелящуюся внизу массу. На секунду — всего на долю секунды — в глубине его зрачков промелькнуло что-то похожее на туманную дымку. Он нажал кнопку на планшете, и датчик на стене тихо пикнул, фиксируя снижение температуры еще на десятую долю градуса.
— Восьмой сектор требует замены вентиляционных фильтров, — сказал инженер, не поворачивая головы. — Там слишком много пыли от сгоревших иллюзий. Это засоряет систему.
Сатана ничего не ответил. Он лишь наблюдал, как Марк разворачивается и направляется к выходу из кабинета. Шаги инженера были безупречно отмеряны — ровно семьдесят сантиметров каждый, без единого отклонения, словно механизм его ног был выточен швейцарским часовщиком.
Дверь из матового стекла бесшумно раздвинулась, впустив в кабинет поток воздуха — сухого, стерилизованного, с едва ощутимым оттенком синтетического ментола.
Марк вышел на технологическую галерею, нависавшую над Пятым кругом. Раньше здесь, в топком болоте Стикса, гневные разрывали друг друга на части, а унылые задыхались в черном иле. Теперь же перед ним простирался гигантский, безукоризненно спроектированный логистический хаб. Вместо жидкой грязи — покрытие из пористого полимера, мгновенно впитывающее любые выделения. Бывшие гневливые души больше не впивались друг в друга зубами; они сидели в эргономичных креслах-капсулах, уткнувшись в персональные экраны, на которых с непрерывной, гипнотической скоростью обновлялись графики их собственных мелких обид.
Инженер остановился у перила из нержавеющей стали. Металл был приятной, нейтральной температуры — 21 градус по Цельсию.
К нему приблизилась фигура. Это была женщина, чьи черты лица казались размытыми, будто их долго стирали ластиком. При жизни ее жгла непрестанная, разъедающая зависть, превращавшая каждый вздох в пытку.
— Марк? — ее голос прозвучал тихо, без прежней истеричной хрипоты. — Извините… В секторе 3\text{-B} легкое отклонение. Поток теплого воздуха из дефлектора справа. Появилось ощущение… будто кто-то дышит в затылок.
Марк поднес планшет к глазам, сделал два быстрых движения пальцем.
— Регулировочный клапан № 4. Сбой датчика позиционирования. Исправлено. Что-то еще?
Женщина заколебалась. Ее пальцы, тонкие и бледные, судорожно сжались на края мягкого серого кардигана — стандартной выдачи для обитателей умеренной зоны.
— Знаете… — она помедлила, всматриваясь в идеальную прямую линию траволатора. — Раньше, когда смола кипела совсем рядом, я ненавидела ту, другую женщину. Я хотела, чтобы ее кожа лопалась от жара раньше моей. Это была дикая, ужасная боль… но я точно знала, что я еще существую. А сейчас… Я смотрю на нее. Она сидит в таком же кресле. У нее такой же уровень увлажнения воздуха. И я… я ничего не чувствую.
Она подняла на него глаза. В них не было слез — кондиционеры слишком эффективно осушали слизистую. Там была лишь зияющая, безупречно чистая пустота.
— Скажите, Марк… Это и есть прощение?
Инженер на мгновение замер. Внутри его грудной клетки, там, где когда-то билось дефектное человеческое сердце, откликнулся тихий, едва уловимый резонанс — как от вибрации плохо затянутого болта в глухомани огромного завода.
— Это оптимизация, — ответил он, ровно и сухо. — Прощение требует слишком много эмоциональной энергии. Оно нерентабельно.
Женщина кивнула. На ее лице не отразилось ни разочарования, ни облегчения. Она просто развернулась и пошла обратно к своей капсуле, её шаги тонули в податливом полимере пола.
Марк смотрел ей вслед, пока её серый силуэт не растворился среди сотен таких же идеальных, одинаковых фигур. Он поднял планшет, чтобы внести пометку о замене вентиля в секторе 3\text{-B}, но его палец застыл в воздухе.
На экране, среди тысяч бегущих зеленых строчек кода, графиков давления и температуры, появился новый параметр. Система автоматического учета сожалений, которую он запустил всего час назад, выдала первую сводку.
Уровень раскаяния среди населения: 0{,}00\%.
Уровень фоновой тоски: 99{,}8\%.
Марк поправил очки. Отраженный в их стеклах холодный свет неоновых ламп казался единственным живым источником тепла в этом идеально выверенном мире. Он не создал рай. Он создал механизм, в котором даже отчаяние стало настолько удобным, что о нем просто забыли.
Марк медленно опустил рукав, закрывая планшет. Впервые за все время своего пребывания в преисподней он почувствовал нечто, похожее на легкий сквозняк. Но это был не поток воздуха из кондиционера — это было дыхание полной, абсолютной заброшенности.
Он сошел с галереи и направился в самый дальний, еще не до конца переоборудованный угол Седьмого круга. Здесь, за гигантскими матовыми панелями из пенобетона, сохранялся небольшой фрагмент прежнего адого ландшафта: осыпающаяся базальтовая скала, из трещин которой пробивался слабо брезжащий багровый отсвет.
У подножия скалы сидел человек. На нем не было серых стандартизированных одежд. Его старая, прожженная во многих местах роба сохранилась как напоминание о тех временах, когда ад был живым. В руках он держал обычный кусок черного угля и тихо, с нажимом, чертил на камне неровные, дерганые линии.
Марк остановился в трех шагах. Его датчик показал повышающийся уровень локального загрязнения — углеродная пыль в воздухе.
— Это нарушает регламент чистых зон, — сказал Марк, хотя в его голосе впервые проскользнула едва заметная пауза перед словом «регламент».
Человек не обернулся. Рука его продолжала выводить на шероховатом камне силуэт какого-то корявого, искривленного дерева — дерева, которого никогда не могло существовать в идеальных прямоугольных залах нового терминала.
— Твои фильтры не улавливают этот дым, инженер, — произнес старик. Его голос трещал, как сухие сучья в костре, но в нем проступала гипнотическая, первобытная сила. — Потому что это дым не от серы. Это дым от того, что я сжег внутри себя, когда еще умел любить.
Марк посмотрел на рисунок. Это было неэффективное использование пространства. Простой графический шум. Но его взгляд почему-то задержался на одной из ветвей, выведенной слишком сильно, с надломом.
— Зачем ты это делаешь? — спросил Марк. — В третьем блоке есть сенсорные панели с функцией цифрового рисования. Там выверенный спектр цветов и отсутствие токсичных отходов.
Старик наконец повернул голову. Его глаза были покрасневшими от пыли, но в них, в отличие от остальных, горел злой, неспокойный огонь.
— На твоих панелях нет сопротивления, — ответил он и ткнул пальцем в жесткий камень. — Когда я веду углем здесь, мне больно. Мои пальцы стираются в кровь. И через эту кровь я помню, за что я здесь. Ты же подарил нам абсолютный покой, Марк. Ты превратил наше наказание в затяжной воскресный день в зале ожидания аэропорта, из которого никогда не вылетит ни один самолет.
Он поднялся, отряхнул ладони и посмотрел прямо в оправу очков инженера.
— Ты думаешь, что победил хаос? Нет. Ты просто выморозил души до состояния льда. Но лед не раскаивается. Лед просто тает, когда появляется настоящий огонь.
Старик повернулся и ушел по длинному коридору, плавно ступая по шумопоглощающему покрытию. Его сгорбленная фигура быстро растворилась в безупречно рассчитанном неонном свете.
Марк остался один перед нарисованным на скале деревом.
Он протянул руку и провел кончиками пальцев по шероховатому камню. На его идеальной, стерильной коже осталась черная, неровная полоса угля. Под ней проступили мелкие, микроскопические капельки пота — его собственное тело, внезапно вышедшее из строя, дало сбой в терморегуляции.
Он посмотрел на свои измазанные пальцы, затем на планшет. На экране по-прежнему горела цифра:
Уровень раскаяния: 0{,}00\%.
Марк медленно поднес планшет к краю базальтовой скалы. На секунду его пальцы сжались на пластиковом корпусе с такой силой, что по стеклу пробежала тонкая, едва заметная трещина — первая погрешность, которую он совершил осознанно. Он не стал вносить её в журнал ремонта.
