Продолжение:
Дверь хлопнула около половины девятого.
— Женя, я дома! — донёсся голос Никиты.
Евгения села на кровати, быстро вытерла лицо ладонями. Сердце застучало так сильно, что казалось, его слышно в прихожей.
Через минуту дверь комнаты приоткрылась.
— Ты чего в темноте сидишь?
Никита включил свет и сразу нахмурился.
— Ты плакала?
Она молча посмотрела на него.
Из кухни тут же раздался голос Любови Валентиновны:
— Никитушка, не трогай её сейчас. У неё настроение плохое. Опять на меня ни с того ни с сего набросилась.
Евгения медленно поднялась.
— Нет. Сегодня ты сначала послушаешь меня.
Она достала телефон.
Свекровь появилась в дверях кухни почти мгновенно.
— Что ещё за спектакль?
— Не спектакль.
Никита переводил взгляд с матери на жену.
— Да объясните уже, что случилось.
Любовь Валентиновна тяжело вздохнула.
— Да ничего особенного. Я ей слово сказала про порядок на кухне, а она раскричалась. Совсем нервы сдали.
Евгения спокойно нажала кнопку воспроизведения.
На кухне прозвучал голос свекрови:
— «…ты тут никто. Прописки нет, доли нет, ничего нет…»
Любовь Валентиновна побледнела.
— Выключи немедленно!
Но запись уже продолжалась.
— «…Думаешь, сын тебя защитит? Я сделаю так, что он сам тебя выгонит!..»
Никита застыл.
Он смотрел не на телефон, а на мать.
Запись закончилась тишиной.
Первой заговорила Любовь Валентиновна:
— Она меня специально доводила! Она вырезала начало! Она…
— Мама…
Никита произнёс это так тихо, что обе женщины замолчали.
— Это правда?
Свекровь открыла рот.
Закрыла.
— Я… я просто разозлилась.
— Правда?
Она опустила глаза.
— Да.
Никита медленно сел на стул.
Казалось, за несколько секунд он постарел на несколько лет.
— Женя говорила мне об этом два года…
Он закрыл лицо ладонями.
— А я ей не верил.
Евгения ничего не сказала.
Слишком долго она ждала этих слов.
Любовь Валентиновна шагнула к сыну.
— Никитушка, она тебя против меня настраивает…
Он резко поднялся.
— Хватит.
Это было первое «хватит», сказанное матери таким тоном.
Она замерла.
— Я всегда считал, что Женя преувеличивает. А оказалось, что всё это время ты просто становилась другой, когда меня не было дома.
— Я же мать…
— Именно поэтому мне сейчас особенно больно.
В квартире воцарилась тяжёлая тишина.
Наконец Никита повернулся к жене.
— Прости меня.
Евгения почувствовала, как к глазам снова подступают слёзы.
— Я действительно думал, что вы просто не можете найти общий язык.
— Теперь ты всё услышал.
Он кивнул.
— Услышал.
Никита глубоко вдохнул и твёрдо произнёс:
— Мы съезжаем.
Любовь Валентиновна побледнела.
— Что?
— Завтра же начинаем искать квартиру. Пусть даже придётся временно забыть о накоплениях.
— Ты из-за неё родную мать бросишь?
— Нет, мама.
Он посмотрел ей прямо в глаза.
— Я просто больше не позволю никому унижать мою жену. Даже тебе.
Любовь Валентиновна медленно опустилась на стул, впервые не находя слов.
А Евгения вдруг почувствовала то, чего не ощущала уже очень давно.
Ей впервые стало легко дышать.
Ночь в квартире прошла почти без сна.
Любовь Валентиновна демонстративно закрылась в своей комнате. Несколько раз оттуда доносились громкие всхлипывания, потом звонки кому-то из родственников. Сквозь дверь слышалось:
— Представляешь… родного сына против матери настроили…
Евгения сидела на кухне с кружкой горячего чая. Никита молча перебирал объявления об аренде квартир.
— Прости, — снова сказал он, не отрывая взгляда от телефона. — Я всё время искал тебе оправдания. Думал, что мама просто резкая. А получается… она сознательно ждала, пока я уйду.
— Мне было страшно, что ты и после записи скажешь, будто я её спровоцировала.
Он покачал головой.
— Нет. Такое невозможно подделать.
Утром Любовь Валентиновна вышла из комнаты с опухшими глазами, но держалась уверенно.
— Значит, решили сбежать?
— Мы решили жить отдельно, — спокойно ответил Никита.
— Вот видишь, — усмехнулась она, обращаясь к Евгении. — Добилась своего.
— Нет, мама. Это моё решение.
— Не смеши меня. Эта девочка тобой крутит.
Никита впервые не стал оправдываться.
— Через неделю мы переедем.
Свекровь громко рассмеялась.
— На что? Думаешь, квартиры бесплатно раздают?
— На свои деньги.
— Все накопления спустишь? Потом ипотеку до пенсии платить будешь.
— Лучше так, чем каждый день жить в войне.
Любовь Валентиновна поняла, что сын больше не спорит и не сомневается.
Она сменила тактику.
— Хорошо. Уезжайте. Только потом не прибегайте обратно, когда деньги закончатся.
—
Через три дня Евгения и Никита нашли небольшую двухкомнатную квартиру недалеко от работы. Простая, без дорогого ремонта, зато светлая и тихая.
Когда они подписали договор аренды, Евгения неожиданно улыбнулась.
По-настоящему.
— Чего смеёшься? — спросил Никита.
— Представила, что наконец смогу поставить чашку на подоконник…
Он сначала не понял, а потом тоже улыбнулся.
— И никто не будет считать круги.
— Именно.
—
В день переезда Любовь Валентиновна почти не выходила из комнаты.
Только когда грузчики вынесли последнюю коробку, она появилась в прихожей.
— Значит, всё-таки уходите.
— Да, мама.
Она долго смотрела на сына.
— Запомни мои слова. Она тебя ещё бросит. А мать у человека одна.
Никита спокойно поднял последнюю сумку.
— Мама, жена не заставляла меня выбирать между вами. Это ты поставила меня перед таким выбором.
Любовь Валентиновна отвернулась.
Ответить ей было нечего.
Когда дверь квартиры закрылась, Евгения впервые за четыре года почувствовала, что за её спиной не осталось ничего, кроме прошлого.
Она даже не подозревала, что через несколько дней Любовь Валентиновна сама позвонит Никите… но вовсе не для того, чтобы попросить прощения.
Через четыре дня телефон Никиты зазвонил в самый разгар рабочего дня.
На экране высветилось:
«Мама».
Он ответил сразу.
— Да?
В трубке раздался всхлип.
— Сынок… мне плохо…
Никита резко поднялся со стула.
— Что случилось?
— Давление… сердце… Я одна…
Через двадцать минут он уже был возле дома матери.
Дверь открылась почти сразу.
Любовь Валентиновна стояла в прихожей в домашнем халате. Ни бледности, ни одышки.
Только очень печальное лицо.
— Мам… ты скорую вызывала?
— Зачем сразу скорую? Мне просто плохо без тебя.
Никита молча посмотрел на неё.
— Ты сказала, что тебе плохо с сердцем.
— Ну… душа болит. Разве это не сердце?
Он медленно снял куртку.
— Мама…
— Я четыре дня одна! Ты хоть понимаешь? Четыре дня!
Она заплакала.
— Ты даже не звонишь.
— Я звонил два раза. Ты сама сбрасывала.
— Потому что хотела, чтобы ты приехал.
Никита тяжело вздохнул.
— Не нужно меня обманывать.
Любовь Валентиновна мгновенно перестала плакать.
— Значит, теперь и матери нельзя позвонить?
— Можно. Но нельзя придумывать болезнь.
Она отвернулась.
— Это всё она…
— Нет.
— Если бы не эта…
— Мама!
Его голос прозвучал неожиданно жёстко.
— Хватит обвинять Женю.
— Она украла у меня сына!
— Нет. Я вырос.
В комнате повисла тишина.
Любовь Валентиновна впервые увидела перед собой не мальчика, который всегда соглашался, а взрослого мужчину.
Она поняла это и решила ударить по-другому.
— Хорошо. Тогда скажи честно… кто будет за мной ухаживать в старости?
Никита спокойно сел напротив.
— Если тебе понадобится помощь — я помогу.
— А она?
— Если ты начнёшь относиться к ней с уважением — думаю, тоже поможет.
Свекровь горько усмехнулась.
— Значит, мне ещё и перед ней извиняться?
— Да.
Она резко поднялась.
— Никогда.
— Тогда ничего не изменится.
Он встал.
— Я люблю тебя, мама. Но больше не позволю разрушать мою семью.
Когда Никита ушёл, Любовь Валентиновна долго сидела в пустой квартире.
Только теперь она заметила, насколько тихо стало вокруг.
Некому было поставить чайник.
Некому было купить продукты после работы.
Некому было полить цветы, пока она гостила у сестры.
Она вдруг поняла, что Евгения всё это делала молча, без просьб и благодарностей.
Но гордость всё ещё была сильнее сожаления.
Вечером Никита рассказал жене о поездке.
Евгения внимательно выслушала и тихо спросила:
— Она хоть раз спросила, как у меня дела?
Он молчал несколько секунд.
Потом покачал головой.
— Нет.
Евгения грустно улыбнулась.
— Значит, пока ещё ничего не изменилось.
И она даже не догадывалась, что уже на следующей неделе Любовь Валентиновна встретится с человеком, который заставит её впервые за много лет посмотреть на себя со стороны.
Продолжение:
На следующей неделе Любовь Валентиновна отправилась в поликлинику. Давление действительно начало скакать — не так, как она рассказывала сыну, но возраст всё же давал о себе знать.
После приёма она встретила возле гардероба свою давнюю знакомую — Тамару Ивановну.
— Люба? Сколько лет!
Женщины обнялись.
— Как Никита? Внуки уже есть?
Любовь Валентиновна поджала губы.
— Пока нет. Они вообще теперь отдельно живут.
— Молодцы.
Такого ответа она не ожидала.
— Что значит «молодцы»?
— А что? Молодая семья должна жить сама. Мы с покойным Виктором тоже отдельно жили. Моя свекровь сначала обижалась, а потом спасибо сказала. Отношения только лучше стали.
Любовь Валентиновна промолчала.
— А невестка у тебя хорошая?
— Обычная…
Тамара внимательно посмотрела на неё.
— Люба, я тебя давно знаю. Только не говори, что ты решила руководить их жизнью.
— Я мать.
— Именно поэтому иногда нужно вовремя отойти в сторону.
Эти слова неприятно кольнули.
— Она против меня сына настроила.
Тамара усмехнулась.
— А ты уверена? Или он просто вырос?
…
Весь день слова подруги не выходили у Любови Валентиновны из головы.
Вечером она открыла холодильник.
Пусто.
Никто больше не покупал её любимый творог.
На плите не стоял свежий суп.
На подоконнике не было маленького фикуса, который Евгения забрала с собой.
Квартира казалась непривычно большой и холодной.
Впервые за долгое время Любовь Валентиновна вспомнила один случай.
Прошлой зимой она сильно простудилась. Именно Евгения три дня подряд приносила ей лекарства, мерила температуру и ночью вставала менять компрессы.
Тогда она даже не сказала спасибо.
Только буркнула:
— Слишком горячий чай.
Теперь эти слова жгли сильнее любого упрёка.
…
Тем временем в новой квартире жизнь постепенно налаживалась.
Однажды вечером Евгения поставила кружку прямо на подоконник и улыбнулась.
— Знаешь…
— Что?
— Я до сих пор иногда вздрагиваю, когда слышу шаги в подъезде. Мне кажется, сейчас откроется дверь, и начнут говорить, что я всё делаю неправильно.
Никита подошёл к ней и крепко обнял.
— Больше этого не будет.
Она впервые за долгое время поверила ему.
Но спустя два дня в дверь неожиданно позвонили.
Когда Никита открыл, на пороге стояла Любовь Валентиновна.
В руках у неё был небольшой пакет.
А на лице — выражение, которого ни сын, ни Евгения никогда раньше у неё не видели. Это была не злость и не высокомерие.
Она выглядела растерянной.
— Можно… войти? Мне нужно сказать вам кое-что очень важное.
Продолжение:
Никита молча отступил в сторону.
Любовь Валентиновна вошла в квартиру осторожно, словно была здесь чужой. Она огляделась: небольшая прихожая, светлые стены, ещё не распакованные коробки в углу, новые занавески, которые Евгения повесила всего два дня назад.
— Проходите, — спокойно сказала Евгения.
В её голосе не было ни тепла, ни раздражения — только вежливость.
Свекровь поставила пакет на стол.
— Я… пирог испекла.
Никита удивлённо посмотрел на мать. За последние годы она почти никогда ничего не готовила сама, предпочитая, чтобы этим занималась Евгения.
Повисла неловкая пауза.
Наконец Любовь Валентиновна тяжело вздохнула.
— Я долго думала… После разговора с Тамарой Ивановной… Потом сидела дома одна… И поняла одну неприятную вещь.
Она подняла глаза на Евгению.
— Я действительно делала всё, чтобы вы поссорились.
Евгения ничего не ответила.
— Мне казалось, что если сын станет жить своей жизнью, то я останусь никому не нужна. И вместо того чтобы научиться отпускать его… я начала бороться с тобой.
Голос женщины дрогнул.
— Это было подло.
Никита молчал.
Он впервые слышал, чтобы мать так откровенно признавалась в своей неправоте.
— Женя… — Любовь Валентиновна повернулась к невестке. — Я не прошу, чтобы ты сразу меня простила. После всего, что я говорила… это было бы слишком.
Она опустила взгляд.
— Но я хочу попросить прощения.
В квартире стало тихо.
Евгения долго смотрела на неё.
— Вы знаете, что было самым страшным?
— Что?
— Не ваши слова.
Свекровь удивлённо подняла голову.
— Самым страшным было просыпаться каждое утро и бояться выйти из комнаты. Бояться встретиться с вами на кухне.
Любовь Валентиновна медленно закрыла глаза.
Эти слова оказались больнее любых обвинений.
— Я… даже не думала, что довела тебя до такого.
— А я пыталась сказать вашему сыну. Но он не верил.
Никита виновато опустил голову.
— И за это прости меня, Женя.
Она взяла его за руку.
— Главное, что теперь ты услышал.
Любовь Валентиновна вытерла слезу.
— Если вы позволите… я хотела бы попробовать всё исправить.
Евгения ответила не сразу.
— Исправить прошлое нельзя.
Свекровь молча кивнула.
— Но можно изменить будущее.
На лице Любови Валентиновны впервые за долгое время появилась слабая, искренняя улыбка.
— Спасибо… хотя бы за этот шанс.
Никита поставил чайник.
Трое людей сели за один стол.
Разговор ещё оставался осторожным, с длинными паузами и неловкостью. Старые обиды не исчезли за один вечер.
Но впервые они говорили не как враги, а как люди, которые решили перестать причинять друг другу боль.
И именно в этот момент Евгения поняла: настоящее примирение начинается не с красивых слов, а с готовности признать свои ошибки и каждый день доказывать поступками, что они больше не повторятся.
